Было вс пустынно и знакомо

Владимир Набоков. Стихи

было вс пустынно и знакомо

В глухих коридорах и в залах пустынных. Сегодня В увитых ночными цветами гостиных И что-то мне было так близко знакомо. Добирался ночами до Саблино. Брату и многим людям было уже . у которых остановилась мать иеромонаха Виссариона, хорошо знакомого батюшке. Однажды осенью мне привелось стать в очень неприятное и неудобное было ни одного знакомого человека, – я очутился без гроша в кармане и без Пустынно и мрачно было вокруг – казалось, всё умирает, скоро останусь в .

На самом деле про личную жизнь я никогда ничего не говорила. Не нужно об этом кричать на весь мир. По поводу последнего весь хоккейный мир утверждает, что это правда Снимок кольца, якобы подаренного вам по случаю помолвки. Меня виртуально можно встретить только в твиттере.

И то я бываю там редко — захожу, чтобы ответить на поздравления болельщиков. Поэтому вся эта история со снимком кольца… Меня это очень удивило. Но не мой снимок. Я не выставляла этот снимок! Мне пересказали вкратце, что случилось. Я надеюсь, у этой девушки все будет в порядке.

Сама я ничего плохого не могу сказать об этом человеке. Мы знакомы, тренировались в одном зале… Но сейчас очень редко общаемся. В своих интервью вы говорите, что не знаете, кем вы станете в будущем. Может, после Олимпиады с этим определились? Пока просто отдыхаю после Олимпиады. И ничего конкретного вам не скажу. Для вас вообще важно уйти непобедимой, как Ирина Роднина? Или вам ближе философия Евгения Плющенко, который считает, что олимпийские чемпионы должны оставаться как украшение?

Но бывают случаи, когда у человека есть надежда, что он может лучше, но нет такой возможности. Поэтому каждый спортсмен выбирает, как ему уходить или как ему продолжать.

Но мне же выступать и все это переживать… — За последние 12 лет мы наблюдали уход великих. Уход Карелина с серебром Сиднея, Хоркиной — с серебром Афин. Серебро — это серебряная медаль! Александр Попов — этот провальный заплыв в Афинах, Алексей Немов — тоже Афины, и злополучная перекладина, и скандальное судейство… Вряд ли такой уход выражал их представление о том, как это должно было. В гимнастике это получилось только у Алины Кабаевой и Иры Чащиной.

Обычно это один олимпийский цикл. Два цикла — уже нечто малореальное. Другие виды спорта не могу представить. У них другая специфика подготовки. Двукратная чемпионка — такого в художественной гимнастике не предвидится в обозримом будущем.

Когда вам задают вопрос про Рио, вы говорите: Сколько пройдет времени, чтобы вы сказали: Случались такие ситуации… Вот Алина Кабаева закончила, а потом вернулась в гимнастику. И все были уверены: Но Алина вдруг решила закончить. Это было ее решением. Бессмысленно предполагать, что будет через год или через два… Я за полгода до Лондона не была уверена, что буду точно выступать на Олимпиаде. А утром прямо у отеля торжественно разгромили ненавистные весы. Оказалось, Евгения Канаева тоже участвовала в тех великолепных безумствах художниц в последний вечер лондонской Олимпиады, вызвавших огромный резонанс у читателей, судя по их откликам: Вот какой ценой, оказывается, достаются медали!

Кстати, нам уже купили новые весы, более точные. В Лондоне у нас за весами следила специально приставленная к ним девушка. После каждого взвешивания в табличке, устроенной по принципу светофора, зеленым цветом отмечалось снижение веса, красным — превышение нормы. А если все осталось по-прежнему, квадратик оставался пустым, ну, как бы аналог желтого сигнала. Процедура взвешивания вызывала дрожь. Там -- на песке сыром, прибрежном, я отыскал следы твои Там, в полудымке, в блеске нежном, пять тысяч лет тому назад, прошла ты легкими шагами и пела, глядя на закат большими, влажными глазами К тебе я трепетно приник Я по морям туманным плавал, томился в пасмурной стране, и скучный бог и скучный дьявол бесцельно спорили во.

И на полночных перепутьях Страсть появлялась предо мной -- босая, в огненных лоскутьях, с закинутою головой Но не просил я ласок ложных, я тосковал в садах земных Среди сомнительных и сложных искал я верных и простых. О достиженье, крылья, зори! С алмазной песнею во взоре ты наклоняешься ко мне На заре, в тени росистой, о грядущем сны мои, о цветах -- в траве душистой по краям путей любви.

А уж в полдень полновластный в ту весеннюю страну прилечу пчелою красной и к твоим устам прильну! Полюбил он моря гул, городок наш изразцовый и бродил вдоль берегов, загорелый, грубый, юный. Разноцветные заплаты парусов над рябью вод. Небосвод, как фаянс, зеленоватый. Думы голосом победы звали плотника -- Петра.

У стала мечтал он важно. Взгляну -- и мне счастие вспомнится. Да, эти лучи не зайдут. Ты в страсти моей и в страданьях торжественных, и в женском медлительном взгляде. В полях озаренных, холодных и девственных, цветком голубым ты цвела.

Ты осень водила по рощам заплаканным, весной целовала ресницы. Ты в душных церквах повторяла за дьяконом слепые слова ектеньи. Ты летом за нивой звенела зарницами, в день зимний я в инее видел твой лик. Ты ночью склонялась со мной над страницами властительных, песенных книг.

Была ты и будешь. Таинственно создан я из блеска и дымки твоих облаков. Когда надо мною ночь плещется звездная, я слышу твой реющий зов. Ты -- в сердце, Россия.

Ты -- цепь и подножие, ты -- в ропоте крови, в смятенье мечты. И мне ли плутать в этот век бездорожия? Мне светишь по-прежнему. По заре выхожу на крыльцо. Из-за моря багряною пламенной кровью солнце буйно мне плещет в лицо. Дуновенья весны, как незримые девы, с ярким смехом целуют.

Максим Горький, Однажды осенью – читать онлайн полностью – ЛитРес

Лепестки и напевы, и на всем -- паутина огня! И когда все уйдет, и томиться я буду у безмолвного Бога в плену, о, клянусь, ничего, ничего не забуду и на мир отдаленный взгляну. С сожаленьем безмерным и с завистью чудной оглянусь -- и замру я, следя, как пылает и катится шар изумрудный в полосе огневого дождя!

И я вспомню о солнце, о солнце победном, и о счастии каждого дня. Вдохновенье я вспомню, и ангелам бледным я скажу: Я сияньем горю беззаконным в белой дымке бестрепетных крыл, и мечтами я там, где ребенком влюбленным и ликующим богом я был! Как будто черные монахи, вокруг сияющей святыни, в смятенье вещем, в смутном страхе, поют молитвы по-латыни. Созданий будущих заоблачные грани еще скрываются во мгле моей души, как выси горные в предутреннем тумане.

Приветствую тебя, мой неизбежный день. Все шире, шире даль, светлей, разнообразней, и на звенящую на первую ступень всхожу, исполненный блаженства и боязни.

Как бы стоит корабль наш сонный в огромном, круглом янтаре. Кругами влагу бороздя, плеснется стая рыб дремотно, и этот трепет мимолетный, как рябь от легкого дождя. Стамбул из сумрака встает: Тень пролилась на большие цветы. Звонкою ночью у ветра спроси: Страстно спроси у хрустальной луны: Ветер ответит, ответят лучи Все ты узнаешь, но только смолчи. Люблю зверей, деревья, Бога, и в полдень луч, и в полночь тьму.

было вс пустынно и знакомо

И на краю небытия скажу: Я пел, а если плакал я -- так лишь слезами восхищенья О юность, полная видений! О песни первые мои! Колеблясь, колдуя в лазури ночной, прозрачное чудо висит над рекой.

было вс пустынно и знакомо

Все тихо и хрупко. Лишь дышит камыш; над влагой мелькает летучая мышь. Река предо мною зеркально-черна. Гляжу я -- и тина горит серебром, и капают звезды в тумане сыром. Гляжу -- и, сияя в извилистой мгле, русалка плывет на сосновом стволе. Ладони простерла и ловит луну: Я вздрогнул, я крикнул: Вздохнули, как струны, речные струи.

Остался лишь тонкий сверкающий круг, да в воздухе тает таинственный звук Алмазы дождевые, сверкая, капают то тише, то быстрей с благоухающих, взволнованных ветвей. Так Богу на ладонь дни катятся людские, так -- отрывается дыханьем бытия и звучно падает в пределы неземные песнь каждая моя Упадали легко и росисто луч на платье и тень на порог, а в саду каждый листик лучистый улыбался, как маленький бог.

Ты глядела, мое сновиденье, в глубину голубую аллей, и сквозное листвы отраженье трепетало на шее твоей. Я не знаю, что все это значит, почему я проснулся в слезах Кто-то в сердце смеется и плачет, и стоишь ты на солнце в дверях. Игру нам виденья внушали из пестрых, воинственных книг, и сказочно сосны шуршали, и мир был душист и велик.

Годы настали борьбы, и позора, и мук. Однажды мне тихо сказали: Закатов поздних несказанно люблю алеющую лень Благоуханна и туманна, как вечер выцветший, сирень. Ночь осторожна, месяц скромен, проснулся филин, луг росист.

Берез прелестных четко-темен на светлом небе каждый лист. Как жемчуг в раковине алой, мелькает месяц вдалеке, и веет радостью бывалой девичья песня на реке. И пусть себе стонет. Иль тебе не тепло на печи? Что ж не спится? Это -- Русь, а не вьюга степная! Это корчится черная Русь! Ах, как воет, как бьется -- кликуша!

Прогулки по Москве. 60-е. «Москва пустынная, спокойная, никто тебя не трогает»

Копи можешь -- пойди и спаси! Обойдемся и так, без Руси! Стонет ветер все тише и тише Ах, жутко в степи Завтра будут сугробы до крыши Вот он -- дар Божий, бери не бери! Вот она -- воля, босая, простая, холод и золото звонкой зари! Тень моя резкая -- тень исполина. Сочные стебли хрустят под ступней. Каждый цветок -- словно месяц дневной. Вот она -- воля, босая, простая! Пух облаков на рассветной кайме И, как во тьме лебединая стая, ясные думы восходят в уме. Воистину мир Твой чудесен! Молча, собрав полевую росу, сердце мое, сердце, полное песен, не расплескав, до Тебя донесу Простая, как Божье прощенье, прозрачная ширится даль.

Ах, осень, мое упоенье, моя золотая печаль! Свежо, и блестят паутины Шурша, вдоль реки прохожу, сквозь ветви и гроздья рябины на тихое небо гляжу. И свод голубеет широкий, и стаи кочующих птиц -- что робкие детские строки в пустыне старинных страниц. Часы на башне распевали над зыбью ртутною реки, и в безднах улиц возникали, как капли крови, огоньки.

Мерцали безучастно скучающие небеса. Надежды пели ясно-ясно, как золотые голоса. Я ждал, по улицам блуждая, и на колесах корабли, зрачками красными вращая, в тумане с грохотом ползли. И ты пришла, необычайна, меня приметила впотьмах, и встала бархатная тайна в твоих языческих глазах. И наши взгляды, наши тени как бы сцепились на лету, и как ты вздрогнула в смятенье, мою предчувствуя мечту! И в миг стремительно-горящий, и отгоняя, и маня, с какой-то жалобой звенящей оторвалась ты от.

На плен ласкающей любви ты променять не захотела пустыни вольные. И снова жду я, беспокойный, каких чудес, какой тиши? И мечется твой ветер знойный в гудящих впадинах души. Лондон, Marble Arch x x x Звон, и радугой росистой малый купол окаймлен Капай, частый, капай, чистый, серебристый перезвон Никого не забывая, жемчуг выплесни живой Плачет свечка восковая, голубь дымно-голубой И ясны глаза иконок, и я счастлив, потому что церковенка-ребенок распевает на холму Да над нею, беспорочной, уплывает на восток тучка вогнутая, точно мокрый белый лепесток Дом сожжен и вырублены рощи, где моя туманилась весна, где березы грезили и дятел по стволу постукивал В бою безысходном друга я утратил, а потом и родину мою.

И во сне я с призраками реял, наяву с блудницами блуждал; и в горах я вымыслы развеял, и в морях я песни растерял. А теперь о прошлом суждено мне тосковать у твоего огня. Будь нежней, будь искреннее. Помни, ты одна осталась у. Пахнут рамы свежим клеем, на стекле перламутровый и хрупкий вьется инея цветок, на лазури, в белой шубке дремлет сказочный лесок. К снежному сараю в гору повезли дрова. Крыша искрится, по краю -- ледяные кружева. Где-то каркает ворона, чьи-то валенки хрустят, на ресницы с небосклона блестки пестрые летят С умиленьем я разбираю мелочи любви на пыльных полках памяти.

Прохладно в полях, и весело в лесу, куда ни ступишь -- крупный ландыш. Как вода, дрожит лазурь -- и жалобно, и жадно глядит на мир.

Березы у реки -- там, на поляне, сердцем не забытой, столпились и так просто, деловито развертывают липкие листки, как будто это вовсе и не чудо, а в синеве два тонких журавля колеблются, и может быть, оттуда им кажется зеленая земля неспелым, мокрым яблоком В атласный сад луна вступает, подняв напудренную бровь.

Но медлит милый, а былинке былинка сказывает сон: Фонтаны плещут, и струисто лепечет жемчуг жемчугу: Она бледнеет и со страхом, ища примет, глядит на птиц, полет их провожая взмахом по-детски загнутых ресниц. А все предчувствие живее; рыданий душит горький зной, и укорачивает веер полупрозрачный, вырезной, то смутно-розовый, то сизый, свою душистую дугу, а рот у маленькой маркизы -- что капля крови на снегу Надо мной сомкнутся крылья, заблистают, зазвенят Только вспомню, что любил я теплых и слепых щенят.

В рай вошли блудница бледная и мытарь. И он своим святым простит, что золотые моли гибли в лампадах и меж слитых плит благоуханно-блеклых библий. Мы задыхались в серебре осоки сочной, и, бывало, подставя зеркальце к заре, ты отраженье целовала. Белы до боли облака, ручей звездой в овраге высох, и, как на бархате мука, седеет пыль на кипарисах.

Былинки были так бледны, так колебались боязливо.

было вс пустынно и знакомо

Мы шли, и, может быть, цветок, между былинками, в тревоге шепнул: Цветут, цветут, а ты снежок сдуваешь этот благовонный В былые, благостные дни, в холодном розовом тумане, да, сладко сыпались они, цветы простых очарований. Я вялым двигаю веслом, ты наклоняешься над краем. И зеленеет глубина, и в лени влаги появленье лилеи белой, как луна, встречаешь всхлипом восхищенья.

И это -- вдохновенье Злая встреча у ручья в тот вечер шелково-зеленый, кольчуги вражьей чешуя, и конь под траурной попоной. А в Риме сумеречном, тонко подкрасив грустные глаза, стихи расплескиваю звонко. Сердца стебелек я обнажу, из нежной раны в воде надушенной дымок возникнет матово-румяный Взглянул -- и стрелы на лету в цветы и звезды превратились, и роем радостным Христу на плечи плавно опустились. Зевая, спрашиваешь ты, как слово happiness по-русски.

А в тучках нежность хризантем, и для друзей я отмечаю, что месяц тающий -- совсем лимона ломтик в чашке чаю. Скользишь, безвольна и чиста, из сновиденья в сновиденье, не изменяя чистоте своей таинственной, кому бы ни улыбались в темноте твои затравленные губы. Услыша вопль его ночной, подумал Бог: И мысли гордые текли под музыку винта и ветра Дно исцарапанной земли казалось бредом геометра. Вот он идет, глядит на тень свою смешную, вспоминая тень пестрых шелковых знамен у сфинкса тусклого на лапе Остановился; жалок он в широкополой этой шляпе Бог весть во что играя, клал камни на карниз.

Вдруг, странно замирая, подумал я: И в этот миг все то, что позже я любил, все, что изведал я -- обиды и успехи -- все затуманилось при тихом, светлом смехе восставших предо мной младенческих годов. Мы ничего не просим, не знаем в эти дни, но многое душой уж можем угадать. Я помню дом большой, я помню лестницу, и мраморной Венеры меж окон статую, и в детской полусерый и полузолотой непостоянный свет. Как будущий поэт, предпочитал я сон действительности ясной.

Потом до десяти, склонившись над столом, писал я чепуху на языке Шекспира, а после шел гулять Снег, отливающий лазурью, перламутром, туманом розовым подернутый гранит,-- как в ранние лета все нежит, все пленит! Как сказочен был свет сквозь арку над Галерной! А горка изо льда меж липок городских, смех девочек-подруг, стук санок удалых, рябые воробьи, чугунная ограда? О сказка милая, о чистая отрада! Все, все теперь мне кажется другим: Да что и говорить!

Мой город уж не тот В мечтаньях проходил назначенный мне срок Садилась рядом мать и мягко целовала и пароходики в альбом мне рисовала Полезней всех наук был этот миг тиши! Я чутко им внимал. Я был героем их: О, как влекли меня Ричард непобедимый, свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот!

Ведь я не выполнил заветов ваших тайных. Ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных, прожитых без борьбы, забытых без труда. Иль нет, ошибся я, далекие года!

  • Маскарад (Гумилёв)/редакция 1907 г.
  • Однажды осенью
  • Смертельную дозу виагры Собчак получил от близкого знакомого Путина

Одно в душе моей осталось неизменным, и это -- преданность виденьям несравненным, молитва ясная пред чистой красотой. Я ей не изменил, и ныне пред собой я дверь минувшего без страха открываю и без раскаянья былое призываю! Я вспоминаю вновь безоблачных небес широкое блистанье, в коляске медленной обычное катанье и в предзакатный час -- бисквиты с молоком. Когда же сумерки сгущались за окном, и шторы синие, скрывая мрак зеркальный, спускались, шелестя, и свет полупечальный, полуотрадный ламп даль комнат озарял, безмолвно, сам с собой, я на полу играл, в невинных вымыслах, с беспечностью священной, я жизни подражал по-детски вдохновенно: Ночь приближается, и сердце суеверней.

Уж постлана постель, потушены огни. Я слышу над собой: Кругом чернеет тьма, и только щель дверная полоской узкою сверкает, золотая. Блаженно кутаюсь и, ноги подобрав, вникаю в радугу обещанных забав И вот я позабылся Пройдут года, и с ними я уйду, веселый, дерзостный, но втайне беззащитный, и после, может быть, потомок любопытный, стихи безбурные внимательно прочтя, вздохнет, подумает: Блистает лестница в раю, потоком с облака спадая.

О, дуновенье вечных сил! На бесконечные ступени текут волнующихся крыл цветные, выпуклые тени. Проходят ангелы в лучах. Сияют радостные лики, сияют ноги, и в очах Бог отражается великий. Струится солнце им вослед; и ослепителен и сладок над ступенями свежий свет пересекающихся радуг Одни на небесах остались, и звездами их люди назвали. Они горят над нами, как знаки Вечности Другие -- с высоты упали в этот мир, и на земле их много: И бытие, и небосвод, и мысль над мыслями людскими, и смерти сумрачный приход -- все им понятно.

Перед ними, как вереницы облаков, плывут над безднами творенья, плывут расчисленных миров запечатленные виденья. В широкой утопала мгле земля далекая. Стоял он на скале, весь солнцем озаренный.

От золотых вершин равнину заслонив, клубились тучи грозовые, и только вдалеке сквозь волны их седые чуть вспыхивал залив. И на горе он пел, задумчиво-прекрасный, и видел под собой грозу, извивы молнии, сверкнувшие внизу, и слышал гром неясный.

было вс пустынно и знакомо

За тучей туча вдаль торжественно текла. Из трещин вылетели с шумом и пронеслись дугой над сумраком угрюмым два царственных орла.

Тайну тела на склоне горы Тарки-Тау раскрыли в Дагестане

Густая пелена внезапно встрепенулась, и в ней блеснул просвет косой. Волшебно пред горой равнина развернулась. И рощи темные, и светлые поля, и рек изгибы и слиянья, и радуги садов, и тени, и сиянья -- вся Божия земля!

И ясно вдалеке виднелась ширь морская, простор зеркально-голубой. И звучно ангел пел, из мира в край иной неспешно улетая. И песнь растаяла в блуждающих лучах, наполнила все мирозданье. Величие Творца и красоту созданья он славил в небесах Ей радостный дивится небожитель. Оберегает мудро Промыслитель волну морей и каждый листик рощ. Земных существ невидимый Хранитель, послушных бурь величественный Вождь, от молнии спасает Он обитель и на поля ниспосылает дождь.

И ангелы глядят, как зреет нива, как луг цветет. Когда ж нетерпеливо мы предаемся гибельным страстям и поздняя объемлет нас тревога, слетает в мир посланник чуткий Бога и небеса указывает. Из-за морей она, вину свою познав, тревожно возвратилась, прощенья жаждала и только прах нашла Ночь беспросветная, печали ночь сошла.

Вдова бессонная рыдала и молилась, томима памятью блистательных грехов, и медленно брела по дому. Звон шагов, скрип половиц гнилых в покоях одиноких, все было как упрек, и слезы без конца лились и сердце жгли. Исчез с ее лица румянец радостный.

В ее мольбах глубоких, в дрожанье сжатых рук смерть ранняя. Тускнели впалые, заплаканные очи, но скорбная душа ответа все ждала.

Воистину она раскаялась в те ночи! И это видел Бог, и Он меня призвал и чудо совершить позволил: Передо мной стоял недавний труп, теперь -- широкоплечий муж; и я, взмахнув крылами, "Иди! И в нас самих, как бурей, сметены виденья зла, виденья темной страсти. Летят они, трубя, могучие, багряно-огневые. Стремясь, гремят их песни грозовые. Летят они, все грешное губя. Спускаются, неправых строго судят, и перед ними падаем мы ниц.

Они блестят, как множество зарниц, они трубят и души сонных будят. Открыло им закон свой Божество, Царь над царями грозно-величавый, и в отблеске Его безмерной славы, шумя, кружатся ангелы Его. Кем ставится стеклянная стена перед волной, на берегу песчаном?

Гул наших струн, и жизни каждый вздох, и бред земли -- кто, кроме смертных, слышит? Вот -- ночь, вот -- день; скажи, кто там колышет кадило зорь? Один -- всю твердь, как чашу, поднимает, отхлынуть тот велит волнам морским, один -- земле взывающей внимает, тот -- властвует над пламенем благим.

Ночь давит над землей, и ночь в душе. Поставь на правый путь. И страшно мне уснуть, и бодрствовать невмочь. Небытия намек я чую в эту ночь. И страшно мне уснуть. Я верю -- ты придешь, наставник неземной, на миг, на краткий миг восстанешь предо. Я верю, ты придешь. Ты знаешь мира ложь, бессилье, сумрак наш, невидимого мне попутчика ты дашь. Ты знаешь мира ложь. И вот подходишь. Немею и дрожу, движенье верное руки твоей слежу. И вот отходишь. Средь чуждой темноты я вижу путь прямой.

О, дух пророческий, ты говоришь, он -- мой? Но я боюсь идти: И льстива, и страшна ночного беса власть. О, я боюсь идти Не будешь ты один и если соскользнешь с высокого пути Он приближается, но вскоре я забываюсь, и во сне я вижу бурю, вижу море и дев, смеющихся на дне.

Земного, темного неверья он знает бездны и грустит, и светлые роняет перья, и робко в душу мне глядит. И веет, крылья опуская, очарованьем тишины, и тихо дышит, разгоняя мои кощунственные сны И я, проснувшись, ненавижу губительную жизнь мою, тень отлетающую вижу и вижу за окном зарю. И падают лучи дневные От них вся комната светла: Тебя покинул я во мраке: Кругом, на столбиках янтарных, стояли в бухте корабли. В краю неласковом скучая, все помню -- плавные поля, пучки густые молочая, вкус теплых ягод кизиля; я любовался мотыльками степными -- с красными глазками на темных крылышках Текла от тени к тени золотистой, подобна музыке волнистой, неизъяснимая яйла!

О, тиховейные долины, полдневный трепет над травой, и холм -- залет перепелиный О, странный отблеск меловой расщелин древних, где у края цветут пионы, обагряя чертополоха чешую, и лиловеет орхидея О, рощи буковые, где я подслушал, Пан, свирель твою!

Воображаю грань крутую и прихотливую яйлы, и там -- таинственную тую, а у подножия скалы -- сосновый лес С вершины острой так ясно виден берег пестрый, хоть наклонись да подбери!

Там я не раз, весною дальней, встречал, как счастье, луч начальный и ветер сладостный зари Там, ночью звездной, я порою о крыльях грезил Вдалеке, меж гулким морем и горою, огни в знакомом городке, как горсть алмазных ожерелий, небрежно брошенных, горели сквозь дымку зыбкую, и шум далеких волн и шорох бора мне посылали без разбора за роем рой нестройных дум!

Любил я странствовать по Крыму Бахчисарая тополя встают навстречу пилигриму, слегка верхами шевеля; в кофейне маленькой, туманной, эстампы английские странно со стен засаленных глядят.

было вс пустынно и знакомо

И посетил я по дороге чертог увядший. Лунный луч белел на каменном пороге В сенях воздушных капал ключ очарованья, ключ печали, и сказки вечные журчали в ночной прозрачной тишине, и звезды сыпались над садом. Вдруг Пушкин встал со мною рядом и ясно улыбнулся мне О, греза, где мы ни бродили! Там дни сменялись, как стихи Баюкал ветер, а будили в цветущих селах петухи. Я видел мертвый город: Небес я видел блеск блаженный, кремнистый путь, и скит смиренный, и кельи древние в скале.

На перевале отдаленном приют -- старик полуслепой мне предложил, с поклоном сонным. Над тропой сгущались душные потемки; в плечо впивался мне котомки линючий, узкий ремешок; к тому ж над лысиною горной повисла туча, словно черный, набухший, бархатный мешок. И тучу, полную жемчужин, проткнула с хохотом гроза, и был уютен малый ужин в татарской хижине: Тающие свечи на круглом низеньком столе, покрытом пестрой скатереткой, мерцали ласково и кротко в пахучей, теплой полумгле.

И синим утром я обратно спустился к морю по пятам своей же тени. Неопрятно цвели на кручах, тут и там, деревья тусклые Иуды, на камнях млели изумруды дремотных ящериц, тропа вилась меж садиков веселых; пел ручеек, на частоколах белели козьи черепа.

О, заколдованный, о, дальний воспоминаний уголок! Внизу, над морем, цвет миндальный, как нежно-розовый дымок, и за поляною поляна, и кедры мощные Ливана, аллей пленительная мгла приют любви моей туманной! Меня те рощи позабыли В душе остался мне от них лишь тонкий слой цветочной пыли К закату листья дум моих при первом ветре обратятся, но если Богом мне простятся мечты ночей, ошибки дня, и буду я в раю небесном, он чем-то издавна известным повеет, верно, на меня!

Ты знаешь ли их странную игру? На миг один, как стая птиц роскошных, в действительность ворвется вдруг былое и вкруг тебя, сверкая, закружится и улетит, всю душу взволновав. Я в первый раз Акрополь посещал Убогий грек со стразом на мизинце, все добросовестно мне объясняя, вводил меня в разрушенные храмы своих непостижимых предков. Маки алели меж камней, и мимолетно подумал я, что мраморные глыбы, усеянные маками, похожи на мертвецов с пурпурными устами Мы миновали желтые колонны и с вышины увидели окрестность.

Взглянул я вниз, и чудо совершилось То южное ли солнце подшутило над северной, тоскующей душой, иль слишком жадные глаза поэта мучительно и чудно обманулись, не ведаю Но вдруг исчезли горы, гладь синяя мерцающего моря в цветущую равнину превратилась: Передо мной -- знакомое село: А там, вдали, меж полем и деревней, я вижу лес, как молодость, веселый, березовый, бледно-зеленый лес, и просветы тропинок своенравных Как хочется предаться их извивам, блуждать, мечтать, срывать кору с берез и обнимать янтарный, влажный ствол, льнуть, льнуть к нему и грудью, и губами, и кровь его медовую впивать!

А сам я о, как сладко-совершенно мне это чудилось! И нехотя очнулся я, и голос поскрипывал, прилежно рассуждая о стройности дорических колонн и о былых властительных богинях. Что мне до них? Я видел сон иной. На запад шли оранжевые тучи. Так -- за мечту платил я серебром Рассказ холодный твой я ныне слушаю не с завистью живой, а с чувством сложного, глухого сожаленья.

Мне горько за. Скитался долго ты; везде вокруг себя единой красоты разнообразные ты видел проявленья, и многих городов в записках путевых тобой приведены бесцветные названья. Но ты не испытал тоски очарованья! На желтом мраморе святилищ вековых, на крыльях пестрых птиц, роскошных насекомых узор ты примечал, не чуя Божества; стыдливой музыке наречий незнакомых с улыбкой ты внимал, а выучил слова приветствий утренних, вечерних пожеланий; в пустынях, в городах иль ночью, на поляне, сияющей в лесу как озеро, о нет, не содрогался ты, внезапно потрясенный сознаньем бытия И через много лет ты возвращаешься, но смотришь изумленно, когда я говорю, что сладостно потом о странствиях мечтать, о прошлом золотом, и вдруг припоминать, в тревоге, в умиленье мучительном не то, что знать бы всякий мог, а мелочь дивную, оттенок, миг, намек,-- звезду под деревом да песню в отдаленье.

Почки лип озарили аллею; и с нелепою песенкой первый комар мне щекочет настойчиво шею И тоску по иной, сочно-черной весне -- вдохновенное воспоминанье -- ах, какую тоску! Да и таких, как ты, немало ведь, и что же, люблю по-разному их. Вы проходили там, где дружественно-рьяно играли мы, кружась под зимней синевой. Широкая поляна, пестрят рубашки; мяч живой то мечется в ногах, как молния кривая, то -- выстрела звучней -- взвивается, и вот подпрыгиваю я, с размаху прерывая его стремительный полет.

Увидя мой удар, уверенно-умелый, спросила ты, следя вращающийся мяч: Твой спутник отвечал, что, кажется, я родом из дикой той страны, где каплет кровь на снег, и, трубку пососав, заметил мимоходом, что я -- приятный человек.

И дальше вы пошли. Туманясь, удалился твой голос солнечный. Я видел, как твой друг последовал, дымя, потом остановился и трубкой стукнул о каблук. А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы, что вот один из тех беспечных игроков в молчанье, по ночам, творит, неторопливый, созвучья для иных веков.

Поглядел я на звезды, горящие, как высокие скорбные мысли, и лучи удлинялись колючие, ослепили меня и повисли на ресницах жемчужины жгучие. О, стекайте по тайным морщинам, слезы яркие, слезы тяжелые! Над минувшим, над счастьем единым разгорайтесь, лучи невеселые Все ушло, все дороги смешались, разлюбил я напевы искусные Только звезды у сердца остались, только звезды, большие и грустные По мосту над бешеною бездной чудовище с зарницей на хребте как бы грозой неистово-железной проносится в гремящей темноте.

И, чуя, как добычу, берег дальний, стоокие, по морокам морей плывут и плещут музыкою бальной чертоги исполинских кораблей. Наклон, оправданное вычисленье да четкий повторяющийся взрыв -- и вот оно, Дедала сновиденье, взлетает, крылья струнные раскрыв. Скользит за вестью весть -- шум голосов бесчисленных, тревожных и жалобных скользит из края в край. И ты -- на бледной полосе дороги, ты, странник загорелый, босоногий, замедли шаг и с ветром замирай, внимая проплывающему пенью.

Гудит, гудит уныние равнин, и каждый столб ложится длинной тенью, и путь далек, и ты один Их красоту задуют ветерки задорные, но в этот вечер -- самый весенний из весенних вечеров -- они чудесней всех твоих даров, незримый Зодчий! Кто-то тихо, чисто в цветах звенит кто, ангел или дрозд?

Я здесь, упрямый, юродивый, у паперти стою и чуда жду, и видят грусть мою каштаны, восхитительные храмы Люблю я тайные кочевья Целую умерших, во сне. Колосья, девушки, деревья -- навстречу тянутся ко .